Историякак и почему появились московские дома-коммуны

Конструктивистский подход

Более десятка домов-коммун, построенных в конце 1920-х — начале 1930-х, доживают сейчас свой век в Москве, ветшая и разрушаясь. МОСЛЕНТА выяснила у заслуженного архитектора России Сергея Ткаченко, как поступают с ними в Германии, Норвегии и Бразилии (представьте, и там они есть). Также он рассказал, как можно возродить легендарные памятники конструктивизма, устроив в них молодежные общежития нового типа.

Сергей Ткаченко, заслуженный архитектор РФ, член-корреспондент российской академии художеств, бывший глава НИиПИ Генплана Москвы

Опыт Германии, Норвегии и Бразилии

Это нам только так кажется, что конструктивизм уникален, подобного нигде не было, и это — исключительно советское явление, быстрый расцвет и смерть которого приходятся на 1920-е — начало 1930-х. Нет. Подобной архитектуры во всем мире полно, просто называют ее там иначе.

По сути и наш конструктивизм, и «баухаус» в Германии, и европейский функционализм — все это ветви архитектурного модернизма, зародившегося в 1900-х и призывавшего обновить формы и конструкции зданий, отказавшись от использования стилей прошлого.

В Германии, например, много таких памятников снесли, но в определенный момент спохватились. Дожившие до 1990-х «баухаусовские» поселки там отреставрировали, сохранив планировки, где-то надстроив один этаж, и теперь сдают населению. Казалось бы, есть выбор современного функционального жилья, а там — сидячие ванны, мизерные кладовочки, малюсенькие садики на кровле. Но народ воет, потому что баухаус — легенда, отбоя от желающих арендовать такое жилье нет, а предложений мало.

В Норвегии я видел, как трехэтажные мелкоквартирные дома коридорного типа отреставрированы муниципалитетом, покрашены в яркие цвета, и квартиры в них сдают студентам. Таким образом, это культурное наследие и там сохранено и приспособлено под сегодняшние нужды. Дома сохранили свою функцию, в них живут люди.

Другой пример того, как подобная архитектура приспособлена под сегодняшние нужды, я наблюдал в Бразилии, в Сан-Паоло и Рио-де-Жанейро. Там это отремонтированные здания, в которых сегодня находятся фавелы. Не представляю даже, оплачивает ли там население коммунальные платежи, но по крайней мере так муниципалитет реализует свою социальную политику.

Я был там в составе группы архитекторов и искусствоведов, нас всех просили держаться кучкой, фотоаппараты не выпускать из рук. Отснял я мало, фотографировать было неприятно: люди живут абы как, очень бедно и грязно. И при этом железобетонная структура домов-коммун сохранилась с 1930-1940-х, ее прекрасно приспособили под новые условия быта.

Так что во всем мире такая архитектура вполне успешно продолжает жить и служить городу в соответствии с местным менталитетом и категорией жителей, которая пользуется этими домами.

В Германии это неплохие квартиры: маленькие, но в очень хороших районах, в Норвегии после простой реставрации такие дома заселены студентами, а в Бразилии превратились в фавелы.

Дома 1927г. постройки в Штутгарте

В Москве мог бы дать хороший результат вариант, более близкий к немецкому, если потратить деньги не только на реставрацию домов XVIII-XIX веков, но и взяться за архитектурные памятники конструктивизма конца 1920-х – начала 1930-х.

Добровольные коммуналки

Сейчас мы наблюдаем тенденцию повторного появления в Москве феномена коммунальных квартир. Сначала мы успешно боролись с коммуналками, доборолись до того, что их почти не осталось, но теперь они возвращаются в городскую реальность.

Молодежь для экономии средств объединяется в группы и снимает большие квартиры, где комнату занимает человек или пара, а кухня и ванная с туалетом находятся в общем пользовании. Когда несколько таких квартир оказываются рядом, возникает своеобразная коммунальная зона, и для всех проживающих в ней была бы выгодна другая инфраструктура обслуживания. Например, большая общая гостиная, где можно проводить занятия йогой, или вечеринки, или устраивать кинопоказы с использованием проектора.

То есть, на новом витке развития жилищной стратегии нашего мегаполиса мы вполне можем вернуться к реалиям коммунального быта, построенного уже на иных принципах объединения.

Строить такие современные дома-коммуны, на мой взгляд, бессмысленно, потому что невозможно будет распродать такие квартиры. Это должно быть арендное жилье, аналог «доходных домов» с условиями, приемлемыми для целевой группы — в первую очередь людей молодых.

Логично было бы приспособить уже существующие здания или их отдельные зоны под эти цели. И реставрация памятников культурного наследия, бывших домов-коммун, с приспособлением под современное использование, могла бы стать достойным ответом города на этот существующий запрос на современные пространства для совместного проживания. Ведь в наши дни существуют технологии реставрации таких зданий, вплоть до способов укрепления тех же самых фасадов из саманного кирпича.

Такого бюджета, как сейчас, у города никогда не было, и слава Богу, что у Москвы наконец-то появились эти деньги. В последнее время активно осуществляется программа реставрации памятников архитектуры, так почему бы не включить несколько иные принципы и подходы к ее реализации.

Ненадежный камышит и что с ним делать

Как реставрировать XVIII-XIX век, наши чиновники себе представляют, а вот с восстановлением памятников конструктивизма дела обстоят не так хорошо. Когда я был генеральным проектировщиком реставрации Дома Мельникова, мы там в первый раз столкнулись с тем, что Министерство культуры не понимает, как работать с таким памятником.

Вид на Дом Мельникова в Москве

Максим Блинов / РИА Новости

И нас заставили не делать так, как писал сам Мельников в своих работах, в записке к дому, где говорилось, что через 70 лет надо в нем менять конструкции. Нет, нас заставили поступить так же, как и при работе с XVIII веком: сохранить материал сгнивших провисших конструкций, что, на мой взгляд, обернулось полной неудачей проведенной реставрации. Ведь эти работы противоречили принципам, которые заложил сам автор здания.

И в поселке «Сокол», и на других московских объектах я сталкивался с материалами, применявшимися в эпоху конструктивизма. Ведь в 1920-х ставилось очень много практических опытов, чтобы выяснить, как будут работать быстро создаваемые дешевые композитные стройматериалы. Все эти саманные кирпичи, блоки из камыша — камышит, и так далее применялись при строительстве зданий, рассчитанных на недолгий период эксплуатации.

Жилищный голод в 1920-е годы был настолько серьезным, что прочный железобетонный каркас заполняли какими угодно материалами.

В то время считалось, что лет через 10-15 мировая революция пройдет по всей планете и повсюду расцветет социализм, и тогда эти дома можно будет снести и построить на их месте упирающиеся в небо башни, вроде Дворца советов, так и оставшегося невоплощенным проектом.

И в это «светлое будущее» верили солидные люди — не бывшие красноармейцы, а архитекторы-классики с мировым именем, которые были далеки от революции. Поверив в лозунги о строительстве общества будущего, где не будет угнетения и воссияет равенство, они с легкостью брались проектировать здания из камышита, считая, что вскоре на их месте можно будет построить что-то действительно уникальное.

Одним из самых громких и успешных глашатаев нового стиля был Корбюзье. Он предрекал, что в городах будущего исторические кварталы в центре станут сносить и застраивать одинаковыми высотными зданиями, а внизу будет зелень. И это нам сегодня легко смеяться над такими идеями, а в 1920-х многим казалось, что именно такой будет новая градостроительная эпоха.

Замки с лифтами

Я уверен, что если бы вопрос о реставрации зданий был поставлен перед архитекторами, создававшими в конце 1920-х московские общежития, дома-коммуны, они бы предложили рациональный подход.

А именно: отреставрировать и укрепить фасады, сохранив внешний вид зданий, а внутри максимально приспособить их под современное использование.

Ведь посмотрите, как это делают в современной Европе. Возьмем знаменитые замки Луары: половина замка — реставрация, а в другой половине созданы все условия для комфортного проживания с лифтами и туалетами, которых в XIII веке там в помине не было. Таким образом они приспособлены под проживание нынешних хозяев, а чаще — под гостиницы для туристов.

Точно так же можно поступить и с конструктивистскими домами-коммунами, построенными в 1920-х: сохранив их внешний облик и создав внутри условия, которые соответствовали бы современным представлениям о нормах совместного проживания. После того, как там появятся новые противопожарные лестницы, лифты, инфраструктура для маломобильных групп населения, изменится и планировка этажей.

Это могли бы быть маленькие комнаты гостиничного типа, назовем их спальнями, со шкафом и компьютерным столиком, который служил бы рабочим местом для тех, кто работает. Плюс — достаточно свободные пространства для совместных функций: приготовления пищи, питания, отдыха. Именно по такому принципу устроены современные американские коливинги типа Pure House или We Live.

По большому счету, они похожи на всем нам знакомые студенческие общежития и воспроизводят все те же функции, которые закладывались в послереволюционные дома-коммуны.

Я не говорю сейчас об общежитиях, в которых живут, например, строители, потому что там, к сожалению, все выглядит немного по-другому. Там, чтобы все было в порядке, на каждом этаже пришлось бы устраивать еще комнату для опорного пункта милиции. Думаю, всем понятно, о чем я: если студенты гуляют, временами нарушая нормы морали, то это не фатально, до травмирования соседей у них дело доходит редко.

Жилой дом-коммуна Наркомфина

Руслан Кривобок / РИА Новости

Всем хорошо

По российским исследованиям человек в среднем меняет за жизнь пять мест жительства, по западным — семь. Начинают все с совместного проживания с родителями, затем часто идет студенческий период общежитий, потом молодые специалисты обычно переезжают в съемные квартиры, когда рождаются дети, условия меняются и так далее. И общежития, дома-коммуны, о которых мы говорим, относятся ко второй-третьей ступени в этой последовательности.

В последние десять лет мы могли наблюдать, как новые городские институции — центр современного искусства «Винзавод» и музей современного искусства «Гараж» — быстро стали главными площадками, на которых стремятся выставляться современные художники. Так же, я уверен, будет обстоять дело и с «перезапущенными» домами-коммунами.

Даже если на всю Москву появятся пять таких домов, они совершенно точно станут местами, где будет очень модно жить.

Читайте также  Где и как правильно хранить тюльпаны зимой в домашних условиях

И, я считаю, город должен запускать и содержать такие пространства, где работала бы система социального найма и квартплата не была бы запредельной. Потому что не может молодежь, которая сегодня живет здесь, а завтра умчалась, платить ощутимые суммы за капремонт, например. Это должен брать на себя город.

С точки зрения городского бюджета это должны быть благотворительные проекты, которые будут иметь большое политико-социальное значение по работе с креативной молодежью: художниками, скульпторами, специалистами в области виртуальной реальности и так далее. Отдельные этажи имеет смысл отдать под коворкинги, бизнес-инкубаторы, под малый бизнес.

И такой проект для города будет выгодным для Москвы не с точки зрения получения денег со сдачи недвижимости в аренду, а с точки зрения развития общества, перспектив развития города. Ведь страна, город вкладывают деньги в то, чтобы отучить специалиста в школе, институте. И стоит продолжать вкладывать деньги в молодежь, закончившую институт, создавая условия для того, чтобы «самые-самые» не уезжали, чтобы им и здесь было хорошо и комфортно.

У людей молодых, еще бездетных, не такие уж серьезные требования к месту проживания, поэтому апартаменты гостиничного типа с некоторым «встроенным» сервисом их вполне устроит. Подобным образом была устроена жизнь доходных домов XIX века, где по звонку половой разносил чай.

В чем-то такой быт напоминает коммунальную квартиру: коридорная система, общественные пространства для совместного использования. Как и в студенческих общежитиях, домашняя жизнь здесь становится общественной, и при этом всегда есть возможность уединиться, оказаться в своем личном пространстве. Для возрастной категории от 17 до 28, я думаю, это будет очень востребовано.

Ключевое слово во всей этой истории — «легенда».

Если мы действительно легендарные здания эпохи конструктивизма не превратим в сегодняшнюю легенду, а оставим стареть и разрушаться, их очень скоро можно будет уже сносить. Возрождать их сегодня могут не те, кто готов снимать квартиры в этих зданиях, а государство, муниципалитет. А временщики, которые говорят: «Да что там реставрировать – все прогнило! Сравняем с землей и построим красоту из стекла и бетона», — это люди очень далекие от культурного наследия, не способные понять, что составляет уникальность и индивидуальность города.

Антиутопия: как строились московские дома-коммуны и почему они провалились

Одними из первых под эксперимент попали студенты. Общежитие текстильного института на улице Орджоникидзе решено было выполнить в виде дома-коммуны. Длинный жилой блок вмещал в себя более 1000 жилых ячеек со смешным метражом: 2,3 на 2,7 м. Такая ячейка предназначалась для двух студентов, и в ней разрешалось только спать. Как писал архитектор дома Иван Николаев: “Закрытая ночная кабина подвергается, начиная с этого времени, энергичному продуванию в течение всего дня. Вход в нее до наступления ночи запрещен”.

С утра студенты отправлялись на зарядку, после — в санитарный блок, где принимали душ и переодевались в дневную одежду. Большую часть дня они проводили в общественном блоке, где располагались общая комната для занятий, библиотека, чертежная, столовая и студия.

Что вышло на самом деле:

Несмотря на то, что студенты использовали жилые ячейки и для дневного отдыха, и хранения вещей, развитая система общественных помещений в целом сделала этот эксперимент удачным. Установленный архитектором строгий порядок в значительной степени сохранялся до 60-х годов. После общежитие было передано Институту сталей и сплавов, который перестроил здание: вместо двух рядов маленьких комнат был устроен один, с комнатами на четырех студентов.

В 2016 году здание полностью отреставрировано, сейчас там располагается общежитие МИСИС, где проживают магистры и аспиранты. Первому этажу вернули первоначальный облик с планировками 1930-х годов.

Общежитие текстильного института - Спортплощадка

Дом-коммуна на Лестева

Адрес : ул. Лестева, 18

Года постройки: 1928-1929

Архитектор: Г. Вольфензон и С. Леонтович, инж. А. Барулин

В чем идея:

Хотя это и первый дом-коммуна в СССР, идею коммуны воплощена частично. Его боковые корпуса имеют 40 двухкомнатных квартир со всеми удобствами. Коммунальными стали лишь три центральных корпуса. Они вмещают в себя 230 жилых ячеек площадью 9 и 14 квадратных метров с тамбуром и встроенным шкафом, а также общие умывальные, ванные, уборные и помещения, оборудованные мойками, кипятильниками и газовыми плитами "для подогревания и приготовления простейших кушаний".

В центральном же корпусе размещается развитая сеть общественных помещений: ясли, детский сад, столовая, клуб, спортзал и солярий на крыше. Архитектор Георгий Вольфензон писал о программе дома: “Все вселяемые в дом обязуются полностью перейти от индивидуальной кухни на питание в столовой дома. Дети дошкольного возраста всех вселяемых в дом в обязательном порядке размещаются и воспитываются в дневное время в детских учреждениях дома.”

Что вышло на самом деле:

Уже в 1930 году в «Рабочей Москве» была опубликована статья под названием «Не дом-коммуна, а старая трущоба…». Корреспондент Авилова, не указавшая своего имени, возмущалась испорченной канализацией, нечистоты из которой залили кухню и столовую, мокрым бельем и валенками на батареях, не замазанными зимой окнами, жарким и тесным физкультурным залом, отсутствием электричества и газоснабжения, а также «старыми клопами» рабочих.

Особое негодование у Авиловой вызывало убранство жилых помещений: «Многие квартиры украшены целыми иконостасами с богатой галерей богов. Та мебель, которую Жилсоюз предоставляет жильцам за довольно дорогую плату, является образчиком самой пошлой и нерациональной обстановки. Большие диваны, кровати с шишками и прочее».

В 1960–1970 годы центральная часть дома была расселена, сейчас там находятся офисы.

Дом-коммуна на Лестева Дом-коммуна на Лестева

Дом архитекторов на Гоголевском бульваре

Адрес: Гоголевский бульвар, 8

Года постройки: 1929-1931

Архитектор: М. Барщ, В. Владимиров, И. Милинис, А. Пастернак, Л. Славина (под руководством М. Гинзбурга), инж. С. Орловский

В чем идея:

Видя неготовность людей к жизни в домах-коммунах, архитектор Моисей Гинзбург приходит к идее дома переходного типа. Квартиры в таком доме имели свои кухни и санузлы, но их скромный размер и развитая система общественных помещений должны были постепенно приучать человека к коммунальному укладу.

Одним из таких домов стал дом жилищного кооператива “Показательное строительство” на Гоголевском бульваре. Членами этого кооператива были сами архитекторы — проектировщики дома. Таким образом, они “протестировали” новую архитектуру на себе самих.

Один из корпусов дома был составлен из ячеек типа F — скромных по размерам (36 квадратных метров), но интересных по планировке двухуровневых квартир. Ячейки F были и самыми экономичными с точки зрения строительных затрат. Им суждено было стать одним из самых известных творений советской архитектуры 20-го века.

Что вышло на самом деле:

Сегодня дом на Гоголевском по-прежнему является жилым, и среди жильцов есть потомки тех самых архитекторов. Общественный блок давно занят различными учреждениями.

Задуманного Гинзбургом перехода к коммунальному укладу так и не случилось, как не случилось и коммунизма. Однако через 80 лет после строительства скромные ячейки в 36 квадратов стали восприниматься, как стильные студии, и сегодня среди жильцов немало представителей «богемных» профессий.

Надо признать, хоть эксперимент и не удался, Гинзбургу удалось создать тип жилья, не только не потерявший актуальности по прошествии почти века, но, напротив, получивший новый смысл.

Москва 1920-х годов. Общежития и «дома-коммуны»

Так что неудивительно, что в Москву после революции устремились, чтобы не сдохнуть с голода, чтобы не замерзнуть, не одичать, чтобы учиться, работать, найти свое место под солнцем, тысячи и тысячи граждан «новой свободной России». Стремились, не задумываясь о том, где жить, где работать. Вместе с собой несли в Москву свои взгляды, привычки, сложившиеся в деревнях и местечках. Перебравшись в столицу, пользовались ею, чтобы выжить, не спрашивая о том, может ли она принять всех желающих. Москва-старушка прогибалась, кряхтела, но терпела.

После революции стали создаваться в Москве «дома-коммуны». Как правило, это были большие, хорошие здания, из которых полностью выселялся весь «нетрудовой элемент», а заселялись они жителями пролетарского происхождения. Эти дома государство ремонтировало за свой счет, снабжало конфискованной мебелью, бесплатным топливом и создавало «коммунистические учреждения»: ясли, детские сады и пр. В середине двадцатых годов в такие «дома-коммуны» было переселено тридцать три тысячи рабочих и двенадцать тысяч служащих.

Но хороших больших зданий Москве явно недоставало. Это и неудивительно. Ведь с 1914 года, с начала «германской» войны, в Москве ничего не строилось. Кроме того, немало домов в центре города заняли разные учреждения переехавшего сюда в 1918 году из Петрограда советского правительства.

Теснота, отношение граждан к захваченному жилью как к чужому, а не своему собственному, низкая культура людей, привычка жить в плохих условиях — все это уродовало и захламляло город. Даже в учреждениях далеко было до элементарного порядка. Но и общежития тоже глаз не радовали. Особенно мрачно выглядели общежития рабочих. Даже названия рабочие придумывали им отнюдь не веселые: «Соловки», «Бутырки», «Бардачки». Вот, например, как выглядело одно из них в 1925 году. Это была казарма с высокими потолками на шестьдесят кроватей. У двери топилась печка, обитая железом. К ней прислонялись валенки для сушки. Жалобно хрипел граммофон. Несколько мальчишек в пальто и шапках курили, играли в карты, матерились. Полы в уборной были залиты мочой. Выйдя из этого смрадного места, люди, не снимая обуви, ложились на свои кровати. Все к этому привыкли. Никому и в голову не приходило сделать им замечание.

Не лучше была обстановка в общежитии Краснохолмской фабрики. В комнатах накурено. От цементных полов зимой холодно, а летом пыльно. Кровати тесно сдвинуты, постели смяты и сбиты в сторону сапогами. На них ложились не раздеваясь и не снимая сапог. Наволочки на подушках лоснились от давно не мытых, сальных голов. В мужской комнате на шестьдесят кроватей приходилось восемьдесят жильцов, из них несколько жен рабочих с детьми. Некоторые кровати так и были заняты целыми семьями. На полу окурки и плевки. Вентиляция отсутствовала. Было душно и шумно.

Конечно, с годами обстановка в рабочих общежитиях улучшилась, в них стало чище, но долго еще невнимание государственных и общественных организаций к этому вопросу и одичание людей будут порождать мерзость, о которой и вспоминать противно. Но надо.

Читайте также  Интерьер неделиквартира в классическом стиле в Москве

Если московские рабочие помогали крестьянам работать в поле, то крестьяне приезжали в Москву строить дома. Тех, кого принимали на работу в строительные организации, поселяли в общежития. Общежитий, конечно, не хватало, и тогда городские власти стали их строить.

Летом 1926 года на берегу Яузы, недалеко от Преображенской Заставы (теперь только Преображенской площади), был возведен «Городок крестьян-строителей» — 25 деревянных бараков на 100–150 коек в каждом. Один барак занимал клуб со столовой и читальней, а еще один — женщины, которые в основном привлекались к работе по обслуге «городка». «Городок» был обнесен забором. Поначалу сезонников пускали в него по пропускам. Днем в «городке» было пусто и тихо. После пяти собирался народ. Кое-кто шел в столовую обедать, но большинство обходилось черным хлебом и чаем: надо было экономить каждую копейку, иначе с чем домой вернешься? Зарабатывали сезонники от 1 рубля 30 копеек до 2 рублей 50 копеек в день, то есть почти как фабричные рабочие, которые получали 60–70 рублей в месяц. За ночлег в бараке платили 15 копеек. Члены профсоюза жили в бараках бесплатно, но много ли их было среди деревенских мужиков?

Хорошими считались бараки на Яузе, но их было мало. Деревня разорялась, Москва строилась, и летом 1929 года сезонных рабочих в Москве было уже 120–150 тысяч. Приглашали их в Москву так называемые корреспондентские пункты, которые называли еще «Острова Сахалинские», наверное, за то, что приглашенных ими в Москву людей ждала полная неизвестность. Пункты не проверяли квалификацию приехавших. Этим занималась биржа труда. Крестьяне, не имеющие строительной специальности, нанимали за пару рублей мастеров, которые и проходили за них испытания. Так собирались в Москву со всех концов простые чернорабочие. Поселившись в бараке, они выписывали из деревень своих жен, а то и все семейство. Приехав на время, семейство оставалось в Москве навсегда.Население города за счет приезжих все увеличивалось. В бараках строителей открывались так называемые «балаганы» — отделенные занавесками места, занимаемые семьями. В семьях, естественно, появлялись дети, а в «балаганах» — люльки. За раздающийся из них по утрам писк люльки прозвали «будильниками». В бараках сушилось стираное белье, рабочие, из-за отсутствия табуреток, ели, сидя на постелях, кругом царили грязь, мусор, отбросы. Жизнь в таких условиях вела к одичанию. «Культработу у нас проводят клопы», — шутили обитатели этих ночлежек.

Подобные бараки-общежития сезонных рабочих существовали на Складочной улице (семейное общежитие Мосстроя), в Оболенском переулке, на Потылихе, на Потешной улице. И везде в них были духота, грязь, выгребные ямы, воровство и пьянство.

Студенческие общежития, в отличие от рабочих, выглядели несколько чище. Но и здесь были грязь, теснота. Спать некоторым студентам приходилось на досках, на полу. Студентки следили за собой больше. Они занавешивали простынями часть комнаты и мылись в корыте. На баню денег не хватало, впрочем, как и на все другое. Стипендия студента в 1923 году, например, составляла 7 рублей 80 копеек. Из них за обеды вычитали 3 рубля и за общежитие — 1 рубль 60 копеек. Оставалось всего 3 рубля 20 копеек на месяц. Приходилось, конечно, подрабатывать, но даже когда и появлялись деньги, привычка экономить на всем, на чем можно, оставалась.

Касаясь общежитий, добавим еще, что были они не только рабочие и студенческие. Существовало, например, общежитие писателей. Находилось оно в доме 3 по Покровке, на углу Девяткина переулка. Жили в нем в двадцатые годы Артем Веселый, Михаил Светлов, Юрий Лебединский, Марк Колосов, Валерия Герасимова, Николай Кузнецов и другие работники пера. Жили бедно. Платили им мало. Скитались они по издательствам и редакциям в надежде пристроить где-нибудь свои сочинения, выпрашивали авансы. Чай и хоть какой-нибудь обед за весь день мог позволить себе не каждый, а уж о домашнем уюте многие и мечтать не могли. От бедности своей за большие романы не садились: пока такой роман напишешь — с голоду подохнешь. Писали больше рассказы, в крайнем случае повести. И все-таки некоторые, такие как, например, Андрей Соболь, когда его спросили, что главное для писателя в наше время, ответил, что главное — это чтобы у писателей не было гувернеров, которые будут им указывать, что писать и как писать. С таким мнением были согласны не все. Сергеев-Ценский, например, проклинал то обстоятельство, что писатели в нашей стране считаются людьми свободной профессии, вроде частного извозчика или уличного музыканта, а следовательно, не имеют никаких льгот. Свобода при бедности начинала писателей утомлять. Вспоминались слова И. В. Сталина о том, что одной свободой не проживешь. Эта мысль вождя нашла подтверждение в судьбах и Соболя, и Сергеева-Ценского. Первый вскоре застрелился на Тверском бульваре, а второй дожил до восьмидесяти трех лет.

Писатели тогда утешали себя тем, что студенты рабфака получали стипендию 23 рубля, а пособие по безработице, на которое они могли рассчитывать, составляло 22 рубля 50 копеек.

Источник: Г. В. Андреевский Повседневная жизнь Москвы в сталинскую эпоху. 1920-30 годы. М.: «Молодая гвардия», 2008 г..

История одной коммуны: чем знаменит Дом Наркомфина

Одно из самых значительных зданий эпохи конструктивизма, первый отечественный дом-коммуна Наркомфин, расположен на нечётной стороне Новинского бульвара. Почти 10 лет назад здание было внесено в список значимых объектов, находящихся под угрозой исчезновения ЮНЕСКО. Но на судьбе здания факт никак не отразился – сейчас Наркомфин работает в качестве арендного бизнеса и постепенно разрушается. Инвестора, готового провести реконструкцию объекта, за последние 20 лет так и не нашлось.

Принцип новизны

Название дома прямо проистекает из его назначения – изначально предполагалось, что в здании на Новинском бульваре вместе будут жить сотрудники наркомата финансов. Спроектированный в 1928 году Наркомфин должен был стать первым в Москве домом-коммуной, прообразом для будущего социалистического строительства. По изначальной задумке архитекторов проекта Моисея Гинзбурга и Игнатия Милиниса, комплекс должен был состоять из четырёх зданий, но в условиях экономии средств построили лишь три. Самый длинный, шестиэтажный жилой корпус стоит параллельно Новинскому бульвару, 50 изолированных квартир рассчитаны на 200 человек. Длинный стеклянный коридор со второго этажа связывает жилой блок с четырёхэтажным зданием – коммунальным корпусом, где должны были располагаться кухня, столовая, библиотека, спортзал и клубная зона. Отдельно стоит небольшое двухэтажное здание – раньше первый этаж здесь занимал гараж, а на втором работала механическая прачечная. Четвёртым в ансамбле должен был стать детский сад. Построить здание не получилось, но учреждение всё-таки открыли – малышей с воспитателями разместили в общественном корпусе, отказавшись от библиотеки и спортивного зала.

Строительство началось в 1929 году. Для создания Наркомфина молодым архитекторам выделили землю, которую раньше занимали сады городских усадеб – в частности, дома композитора Шаляпина. Воплотить проект в жизнь удалось за два года – уже в 1931 Наркомфин начали заселять. Среди именитых поселенцев оказались не только сотрудники госаппарата – 30 лет в доме с семьёй прожил один из самых знаменитых советских художников-модернистов Александр Дейнека. В 1937 году население дома значительно сократилось – 19 жильцов, то есть около 10 % всех постоятельцев, были расстреляны в Москве и Коммунарке. Сразу после осуществления проекта Гинзбург взялся за проектирование второй очереди дома коммуны: на Новинском бульваре должен был появится ещё один жилой корпус и бытовой блок. Но отрисовка так и не была завершена – проект заморозили.

Жилой корпус стоит на колоннах, квартиры начинаются лишь со второго этажа. В момент проектирования Гинзбург выдвинул сразу два обоснования такому решению: во-первых, по мнению архитектора, первые этажи малопригодны для жилья – «кто угодно может заглядывать в окна», а во-вторых, приземистая застройка может нарушить целостность паркового пространства, в котором изначально был построен комплекс. Первые советские финансисты поселились в квартирах трёх типов. Собственными четырёхметровыми кухнями могли похвастаться лишь люди, живущие в ячейках для больших семей. В остальных случаях пространство для готовки представляло собой небольшой кухонный модуль, а вместо ванной предлагалось использовать душевую секцию. Отличительная черта хозяйственного флигеля – практически полностью остеклённая стена – объясняется модными веяниями, одним из главных архитектурных трендов 1920-х было максимальное использование естественного освещения.

Новый быт

Тесному общению между соседями должна была способствовать сама внутренняя планировка здания – длинные коридоры в жилом корпусе связывают все квартиры на этаже, лестничных пролётов в корпусе всего два. Завершает каждый коридор общая кухня. Несмотря на все условия, совместного быта у жильцов так и не сложилось – столовая проработала лишь до начала 1940-х, полученную там еду предпочитали есть в собственных жилых ячейках, а оставшиеся общественные зоны попросту пустовали. Позже их отдали под нужды административных структур.

На плоской крыше жилого корпуса находился своеобразный пентхаус – пятидесятиметровая квартира главного идеолога создания домов-коммун и близкого друга Гинзбурга Николая Милютина, который, кроме всего прочего, занимал на момент строительства пост наркома финансов. Проектировщик и революционер познакомились в 1908 году, когда учились на архитектурном факультете петербургского университета, который Милютин так и не закончил. Квартира наркомфина в готовом доме заменила собой вентиляционную будку, когда выяснилось, что на оборудование системы у аппарата всё равно не хватает средств. На остальном открытом пространстве крыши, по задумке архитектора, в летнее время должны были работать летние кафе и ноу-хау всех социалистических домов-коммун – солярии. Но в реальности крыша так и не нашла практического применения – загорать рядом с квартирой высокопоставленного функционера жильцы не решались. Несмотря на то, что Милютина сняли со всех государственных постов ещё в 1937 году, репрессирован он не был – революционер прожил на крыше вплоть до своей смерти от болезни в 1942 году. В дальнейшем в пентхаусе жила его семья, окончательно квартира на крыше опустела лишь в 1980 году, после того как дочь наркомфина Екатерина Рапопорт-Милютина уехала в США вместе с мужем.

Читайте также  Дизайнерские предметы интерьера10 свежих идей

Перспектива ремонта

У созданной Гинзбургом архитектурной концепции всегда было много поклонников, среди них – французский архитектор Ле Корбюзье. Многие критики отмечают поразительное сходство с Наркомфином Марсельской жилой единицы – одного из самых знаменитых проектов Корбюзье, построенного в 1940-х, после визита в Москву. Московская же коммуна фактически пришла в упадок уже в 1960-х, когда жильцам начали выдавать новые, более комфортабельные квартиры, так и не проведя в доме ни одного существенного ремонта. Пренебрежительное отношение к памятнику архитектуры советских властей объясняется тем, что свою социальную роль – стать домом для общества переходного типа – Наркомфин так и не выполнил, поскольку настоящих коммун в России не появилось.

Сейчас фактически используется лишь главный жилой корпус, все остальные дома, в том числе переход в коммунальный блок закрыты. В 1992 году швейцарский исследователь Жан Клод Люди предложил проект реставрации здания за счёт благотворительных средств европейских архитектурных фондов, но московская мэрия приняла решение отказаться от проекта. В 2000 году привлечь внимание к непростому положению дома пытался другой швейцарец – дизайнер Ханнес Веттштайн, который провёл в доме собственную выставку и починил проводку, но серьёзных инвесторов в тот момент так и не нашлось. В 2008 году все свободные квартиры в доме выкупила девелоперская компания «Коперник», но из-за финансовых сложностей у коммерческой структуры все реставрационные проекты пока остались в подвешенном состоянии. Площади в доме сейчас просто сдаются в аренду. Снять «жилую ячейку» можно сравнительно недорого – примерно за 25–30 тыс. рублей в месяц, небольшие ставки продиктованы целым рядом бытовых неудобств – неработающей системой отопления, мусором и ужасным состоянием внутренней отделки. Впрочем, несмотря на очевидные проблемы, недвижимость здесь пользуется большой популярностью среди творческой молодёжи. Практически все квартиры сегодня заселены.

Я живу в доме-коммуне на улице Орджоникидзе The Village рассказывает о жизни в самых известных и необычных домах Москвы и Санкт-Петербурга

Я живу в доме-коммуне на улице Орджоникидзе

Модерновые доходные дома, сталинские высотки и многоэтажки 1970-х годов — не просто жилые здания, а настоящие городские символы. В рубрике «Где ты живёшь» The Village рассказывает о самых известных и необычных домах двух столиц и их обитателях. В новом выпуске мы узнали у аспиранта МИСиС Сергея Гнускова о том, как устроена жизнь в конструктивистском шедевре архитектора Ивана Николаева — доме-коммуне на улице Орджоникидзе в Москве.

Екатерина закливенец

Архитектор: Иван Николаев

Дом-коммуна
на улице Орджоникидзе

Постройка: 1929–1930 годы

Жильё: общежитие
для аспирантов и магистров МИСиС

Историческая справка: Общежитие аспирантов МИСиС на улице Орджоникидзе — один из самых ярких примеров московского конструктивизма. В конце 1920-х годов архитектору и инженеру Ивану Николаеву был заказан проект здания общежития Текстильного института. В ходе работы Николаев предложил утопическое решение здания-коммуны как «машины для жилья», создающей человека нового времени. По замыслу архитектора, внутри постройки протекала вся студенческая жизнь — сон, учёба, развлечения, и спустя три года обучения институт покидали не просто технические специалисты, но новые горожане, лишённые деревенских представлений о быте.

Строительство коммуны было закончено к 1930 году. Внутри здания располагалось 1 008 рассчитанных лишь на сон двухместных кабин размером 2,7 на 2,3 метра. Утром молодёжь должна была в одном нижнем белье покинуть кабины и отправиться в санитарное отделение для мытья и одевания, а после по пандусу перейти в общественный корпус, в котором располагались столовая, библиотека, спортзал и помещения для индивидуальных занятий. Внутреннее устройство диктовало и облик коммуны: с высоты птичьего полёта здание напоминает огромный самолёт.

Правда, жёсткий распорядок жизни студентов длился недолго: очень скоро компактные кабины стали использоваться не только для сна, но и для дневного досуга и хранения вещей, и социальный эксперимент провалился. В 1968 году автор здания библиотеки ИНИОН РАН Яков Белопольский реконструировал здание, расширив крохотные жилые кабины. Однако уже к началу 1990-х общежитие пришло в аварийное состояние и было расселено. В 2007 году началась реконструкция здания — полностью она должна завершиться уже в следующем году.

Высота потолков

270 см

Комната на одного

11 м 2

Комната на двоих

17 м 2

Сергей Гнусков, аспирант МИСиС, специалист в IT-компании: Общежитие в нынешнем виде открылось в 2013 году. Закрыли и расселили его ещё в 1996 году из-за аварийного состояния, и до 2007 года оно стояло заброшенным. Ректор нашего университета Юрий Карабасов добился, чтобы на восстановление здания выделили деньги. И дом-коммуну начали ремонтировать, фактически строить заново — пришлось разбирать всё до металлоконструкций. Насколько мне известно, из оригинального остались только лестничные пролёты и некоторая часть несущих конструкций.

Проект реставрации здания сделал архитектор Всеволод Кулиш. Он постарался максимально вернуть внешний облик здания, задуманный Иваном Николаевым. Например, восстановили первоначальный вид ленточных окон: при первой реконструкции в шестидесятые годы их расширили, лишив здание одной из примет конструктивизма. Рамы даже сделали деревянными, какими они были в тридцатых годах, а не пластиковыми, что было бы проще. Внутри все помещения всё-таки адаптировали для современных реалий.

В изначальном проекте Николаева комнаты были крошечные — кажется, по шесть метров. Они предназначались для двоих человек. Были окна, выходящие в коридор: любой желающий мог через них заглянуть в комнату, а двери раздвигались, как в купе поезда. Через систему вентиляции ночью в спальные кабины подавался специальный озонированный воздух, чтобы лучше спалось. Кстати, на первом этаже воссоздали эти помещения, так что можно посмотреть, каким тут был быт, так сказать, в оригинале.

Здание состоит из трёх корпусов. Корпус «А» был спальным, «Б» — санитарным: в нём все умывались, принимали душ. В корпусе «В» предполагалось принимать пищу, учиться и работать, там же была библиотека. Обитатели коммуны должны были просыпаться, переходить в санитарный корпус, а уже потом отправляться в общественный корпус для работы и учёбы. Вечером в обратном порядке — такой вот замкнутый цикл существования идеального общества.

Сейчас санитарный корпус — это тоже жилые блоки для иностранных студентов и сотрудников университета. Там же находится знаменитый пандус: его отреставрировали и поставили там стеклянный лифт. Эта часть корпуса пока закрыта для нас, поэтому мы не видели, что получилось, ремонт только закончился. Говорят, что по первоначальному проекту Николаева предполагался лифт, но его не сделали при постройке, не стали ставить и при первой реконструкции. А сейчас вот сделали. Многие, я знаю, были против: считали, что лифт изуродует шахту пандуса. Но поскольку результата мы пока не видели, сказать, что получилось, сложно (The Village побывал и в реконструированном корпусе. — Прим. ред.). Общественный блок — тот, у которого крыша гребёнкой, — пока ещё на реставрации.

Я увлекался историей Москвы начала прошлого века, мне нравился конструктивизм, но я даже представить себе не мог, что однажды буду здесь жить. Я был одним из первых, кто переехал в общежитие в 2013 году. Сюда селят только магистров и аспирантов, то есть ни специалистов, ни бакалавров здесь нет, поэтому тут у нас спокойно. Днём так и вовсе никого нет: все на работе или в университете.

У меня одиннадцатиметровая отдельная комната в блоке. Он состоит из двух комнат и санузла, который мы делим с соседями; у них комната побольше, но на двоих. Я плачу за комнату 2 тысячи рублей в месяц. Цена для всех одинакова и не зависит от того, в «однушке» или в «двушке» ты живёшь. На этаже пять-шесть жилых секций со своими санузлами — внутри пять блоков и одна кухня на всех. Стены на каждом этаже покрашены в свой яркий цвет — нам это очень нравится, лучше чем «больничный» белый. В подвальном этаже у нас оборудована прачечная: там стоят восемь стиральных машин, можно прийти и постирать. Правда, только в определённое время: утром с 7:00 до 11:00 и вечером с 19:30 до 22:30. Из-за такого графика у нас в прачечной скапливается очередь — например, вчера я ждал целый час. Говорят, что этот перерыв нужен, чтобы машинки отдыхали, но это им не очень помогает, и они часто ломаются. Но всё равно, хорошо, что есть такое — это действительно удобно.

В санузлах в блоках нам запрещено ставить свои стиральные машины. У нас на самом деле есть целый список того, что нельзя: микроволновку нельзя, обогреватели нельзя, можно чайник, а ещё ноутбук и компьютер. На самом деле всё не очень строго проверяют, но периодически бывают обходы: смотрят состояние мебели, есть ли что из запрещённых приборов. В комнате изначально есть стол — длинная столешница вдоль окна, а также тумбочка, кровать с хорошим матрасом, шкаф. Всё остальное, что есть в комнате, — это уже моё, результат изучения сайта IKEA.

Мне нравится здесь жить. Дом — памятник архитектуры, сюда даже экскурсии водят. Метро близко, да и это почти центр города. До парка Горького можно дойти пешком. Клуб Yota Space прямо через дорогу, мы туда часто ходим на концерты. У нас на территории есть футбольное поле и баскетбольная площадка. Они пользуются популярностью у обитателей нашего общежития. По соседству можно увидеть ещё один памятник конструктивизма, тоже дом-коммуна. Его строили в тот же период, что и наш, но современной реконструкции пока не было.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: